Как красиво ложится снег…

Как красиво ложится снег…

Он знал, что идет снег. Знал, еще не видя его, но внезапно почувствовав какую-то нарядность и беспричинную  радость – как предвкушение чего-то доброго, что непременно должно сбыться. Он ощутил это всем своим существом, всем своим одиночеством. Пространство вокруг будто раздвинулось, наполнилось молчаливой торжественностью, приобрело объем и значительность. В тусклом мерцании эмали старых часов стало различимо время – был девятый час. Не включая свет, он прошел на кухню и отодвинул гардину: снег тихо опускался в сыром воздухе осеннего вечера.

Накануне двое суток стояла дождливая погода, и казалось, весь город отсырел и поник. В лужах сиротливо сбились стайки листьев, придававших унылой слякоти печальную пестроту. Их приходилось огибать по шатким островкам хлипкой травы, словно по зыбким болотным кочкам. И ничто не предвещало скорого снега. Кроме его собственного, безошибочного предчувствия. Предчувствия праздника.

В мутновато-желтом конусе фонаря снег падал густо, с ленивой грацией. И он подумал, что если так продлится всю ночь, то наутро все в природе окажется в плену этого молодого свежевыпавшего снега, и ощутил волну теплой радости…

Он любил этот снег, тихий и добрый, словно привет из детства, из поры совершенного счастья. В такие минуты ему казалось, что замедляется ход времени и жизнь течет, словно в неспешной киносъемке. «Дождь или снег всегда спектакль, и ты уже не зритель – ты участник». Это соучастие в волшебном действе притягивало и завораживало, не позволяя думать ни о чем другом, кроме происходящего на глазах чуда преображения.

Но он думал. О ней. О том, что за пепельно-белым пространством, скрывшим нагромождение нелепой жилой архитектуры, за широкой полосой лесопарка была она – в пяти остановках привычным теплом светились ее окна на пятом этаже. Хорошо было думать, что вокруг нее опускается тот же светлый снег, неся радость скорого праздника, потому что он хотел, чтобы у нее всегда был праздник. И еще думал, что эти крупные хлопья в своем тихом стремлении не только соединяли небо и землю, но и сокращали расстояние между ними. Вот сейчас она стоит у окна и тоже думает о нем, потому что знает, как он обожает снег. Эта уверенность в состоянии друг друга, необходимая для любящих сердец, как чуткий экстрасенсорный барометр наладилась в их отношениях с первых дней знакомства.

До встречи с ним она не любила зиму. «Я родилась зимой, но зиму не любила, а она, смешная, любовь мне подарила», – вручила она ему свой незатейливый стишок на листке, вырванном из блокнота. Он научил ее радоваться бодрящему звонкому воздуху, строгой молчаливой торжественности, восхищаться легкой красотой снежинок в звездчатых узорах волшебных кристаллов.

– Они живые и легкие, словно бабочки! – говорила она, удерживая на варежке пушистые хлопья. – Вечный снег… Как будто жизнь начинается с чистого листа!

…Сегодня снег был как нельзя кстати: завтра они будут отмечать день своей первой встречи – дату, которую праздновали каждый месяц в их кафе или у нее дома. И снегопад – праздник ожидания праздника – своим размеренным ходом погружал в мысли о предстоящем свидании.

Он придет часа в три, успев перед этим отредактировать и сдать отчет о командировке. Накануне ее взрослая дочь тактично уйдет к подруге. А она, с присущей ей элегантностью, сервирует стол разнообразными вкусностями. Но еще до обмена подарками, милыми знаками внимания, плотно прикроет дверь, крепко задернет шторы, и они сольются в долгом поцелуе, прелюдии к жарким и упоительным ласкам. Она отбросит стыдливые условности и предстанет неистовой вакханкой, владеющей тайнами утонченной чувственности – требующей, зовущей, предлагающей всю себя без остатка в ненасытной ярости жгучего желания.

Когда ему удавалось вернуться из командировки на пару дней раньше – прямо с вокзала или аэропорта он мчался к ней, и они отдавали себя счастью обладания друг другом, смакуя каждое мгновение сэкономленного для любви времени.

Их «вспышка узнавания» случилась в обычном рейсовом автобусе (она ласково назовет его «наша зеленая карета»). Волнующая радость первых встреч: цветы, красивая музыка, долгие прогулки, совпадение интересов – и только потом секс, как продолжение счастья, которого каждый из них ждал всю жизнь.

В день рождения он подарил ей копию картины Ренуара «Завтрак гребцов», собственноручно закрепив на стене в бежевых обоях (ее любимый цвет). Он обожал живопись импрессионистов, облекавших образы и чувства в воздушную легкость светотени, и это полотно было его любимым. Забредя как-то в праздном любопытстве в антикварный магазин на Манхэттене, он увидел копию картины в широкой лакированной раме и мгновенно ощутил теплую волну нежности, как бывает, когда в большом незнакомом городе вдруг встретишь старого приятеля. Копия была недешевой, но смущало не это: формат и тяжелый багет исключали ее размещение в салоне самолета, а сдавать в багаж было бы неразумно. Терзаемый сомнениями в целостности доставки через океан и обуреваемый желанием приобрести полотно, он переходил от одной дивной вещи минувших эпох к другой, снова и снова возвращаясь к картине.

– May I help you, sir? – приблизился продавец, рыжеволосый, с  неторопливостью приятных манер — ирландец, или шотландец – мелькнула мысль. И, узнав о его сомнениях, заверил в абсолютной безопасности перевозки, попутно сделав изящный комплимент его костюму и хорошему английскому, желая окончательно вывести из состояния нерешительности и склонить в пользу покупки.

Продавец не обманул: картина долетела в безукоризненной целости. С тех пор они успели изучить все мельчайшие детали, каждый раз любуясь с широкого поля кровати. Они представляли, что это их друзья вернулись после прогулки по реке и ожидают в кафе, проводя время за веселой богемной болтовней. И нужно найти в себе силы встать, принять душ и присоединиться к дружной компании.

Она всегда вставала первой:

– Ну, поцелуй еще раз мои голенькие глазки – и я побежала.

Ему было слышно, как она хлопочет на кухне и, закрыв глаза, он ощущал ее аромат, задержавшийся в простынях и подушках.

Потом происходил традиционный обмен подарками, каждый месяц, даже когда времена наступили непростые – просто подарки были скромнее. По средам он выбирался в клуб антикваров и высматривал старинные открытки, в основном польские или немецкие. Он вставлял их в аккуратные рамочки, а для особо редких приобретал у знакомых художников нужный багет – получался подарок изящный и милый.

Потом они садились за стол и говорили, говорили, ловя каждое слово, угадывая мысли, глядя друг на друга с жадным обожанием, стараясь продлить встречу и не думать о том, что ему нужно уходить: к ужину собиралась вся  семья, и ему обязательно надлежало быть.

На десерт его всегда ждал любимый пирог — яблочный с корицей. Весело передвигаясь по кухне, она подходила к нему, он прижимался к ней щекой с наивной доверчивостью ребенка, словно ища зашиты, а она, наклонившись, мягко привлекала его голову к груди, и они так замирали, слушая биение своих ритмов.

Но он все чаще поглядывал на часы. Потом брал ее за руку и смотрел ласково и виновато. Она тяжело вздыхала, выходила в прихожую проводить – и в глазах сквозила старательно скрываемая тоска, которая отзывалась в нем саднящим чувством двойной вины. И когда он наклонялся к ее губам, они уже были напряженно-вежливыми и безучастными. И так повторялось из месяца в месяц, из года в год.

…Снег, пошел под косым углом, зачастил, порывы ветра перетасовывали летучие хлопья, огни в окнах дальних домов стушевались стали расплывчато мутными. И он подумал, что осень в этот год закончилась как-то внезапно, а была теплой и щедрой!

Они гуляли в скверах и парках, шурша золотистой листвой, подолгу целуясь. Дорожки густо устилали каштаны. Опадая, они шлепались о твердый грунт и  на нежно молочной подкладке, словно жемчужина в створке раковины являлся шоколадный глянец созревшего плода. Она осторожно высвобождала его из колючего футлярчика, вспоминая, как в детстве ей казалось, что внутри каштана живет какое-то существо, нежное и доброе.

В центре сквера струился фонтан. В пластике обнаженных тел пульсировала вечная юность. В конце сентября его перекрывали, и в каменных скульптурах застывала осенняя грусть, щемящее чувство, будто что-то ушло навсегда.

Больше всего они любили осень в Ботаническом саду, где можно было затеряться среди роскошных дубов, чистых и гордых, на тихих тропинках среди прозрачных лип и берез. Здесь чувство свободной природы было настоящим, сад незаметно переходил в лес, и снова становился садом.

«Сентябрь добавил нашим голосам оранжевый оттенок увяданья. Он жить учил нас, как живет он сам, напрягшись для последнего свиданья», – фрагменты стихов приходили сами собой среди трогательной грусти и свежести осеннего парка. Чистое настроение рифмовалось со сверкающим трепетом яркой листвы у границы глубокого неба, откуда струился тихий янтарный свет самой красивой поры года и куда, шелковисто вспыхивая, плыла невесомая паутинка.

«Наш Эдем, не знающий грехопадения», – весело говорила она.

Здесь они собирали желуди, похожие на сытых сказочных гномиков в нахлобученных шляпках, а еще – шишки, которые роняли тяжелые лапы сумрачных елей. Белые подтеки смолы на бурых стволах хранили запах горячего лета.

– Мои ершистые растопырки, – ласково говорила она, бережно складывая шишки в корзинку, купленную в канун Рождества на выставке народных умельцев. Желуди и шишки нужны были для ее радостного рукоделия, которым она зарабатывала на жизнь.

Бродя по пружинистому насту опавших листьев, по упругому, дышащему осенней свежестью мху, они старались оставить в памяти золотистый блеск осеннего праздника, запах веселой прелости листьев и сладкого тлена – скоротечного, молчаливого счастья.

В саду они любили читать – где-нибудь в уединенном месте, на забытой всеми скамейке. В прозрачной тишине сада, книги «звучали» по-особому, и впечатление от прочитанного было глубже и значительней. Листья, покачиваясь, опускались на страницы яркими закладками. Он приносил их домой, и они селились на книжных полках милыми воспоминаниями.

Однажды он прислал sms: «Искал тот рассказ Паустовского. Помнишь, наш? Открыл том – и сразу на нашем рассказе! Страничка заложена дивной закладочкой: два осенних листка лежат вместе, трогательно прижавшись друг к другу».

– Сэрдэнько ты мое… – выдохнула она. И он будто услышал эту интонацию, увидел ее лицо – взволнованно-красивое. И то, что слова эти были на украинском языке, сообщило им особую, трогательную нежность.

С рассказом этим вышла целая история. Обычно читал он – она любила его голос, глубокий и волнующий. «Корзина с еловыми шишками» — так назывался рассказ.  Композитор Эдвард Григ встретил в лесу маленькую девочку Дагни, дочь лесника, с корзиной шишек. Помог ей донести тяжелую корзину до самого дома и, прощаясь, обещал сделать подарок к ее совершеннолетию.

Он читал спокойно и ровно, пока не дошел до эпизода, где от волнения обычно перехватывало дыхание: Эдвард Григ сочиняет музыку для Дагни. «Он писал и видел, как навстречу, задыхаясь, бежит девушка с зелеными сияющими глазами… Ты – как солнце, – говорил ей Григ, – как нежный ветер и раннее утро… Ты – блеск зари. От твоего голоса вздрагивает сердце. Да будет благословенно все, что окружает тебя…»

Он торопливо сглотнул комок в горле, чтобы она не заметила его слабости. Делая нарочитые паузы, заполняя их глубоким вдохом, он пытался осадить непрошеный приступ сентиментальности. Но вот дошел до кульминации, где повзрослевшая Дагни теплым июньским вечером впервые пришла на концерт симфонической музыки и вдруг услышала, как со сцены объявили: «Итак, сейчас прозвучит знаменитая музыкальная пьеса Эдварда Грига, посвященная дочери лесника Хегерупа Педерсена Дагни Педерсен по случаю исполнения ей 18 лет». Дагни вздохнула так глубоко, что у нее заболела грудь. Она хотела сдержать подступившие к горлу слезы, но это не помогло. Дагни нагнулась и закрыла лицо ладонями».

С большим усилием он прочел еще несколько предложений, понимая, что уже не в силах сдерживать собственные слезы и жалея о том, что затеял читать ей этот рассказ.

«…Мелодия росла, поднималась, бушевала как ветер, неслась по вершинам деревьев, срывала листья, качала траву, била по лицу прохладными брызгами. Да! Это был ее лес, ее родина! Ее горы, песни рожков, шум ее моря… Так, значит, это был он?! Тот седой человек, что помог донести ей до дому корзину с еловыми шишками? Эдвард Григ, волшебник и великий музыкант!.. Дагни плакала, не скрываясь, слезами благодарности… Если бы он появился здесь! С каким стремительно бьющимся сердцем она побежала бы к нему навстречу, обняла бы за шею, прижалась мокрой от слез щекой к его щеке и сказала бы только одно слово: «Спасибо!» – «За что?» – спросил бы он. «Я не знаю… – ответила бы Дагни. – За то, что вы не забыли меня. За вашу щедрость. За то, что вы открыли передо мной то прекрасное, чем должен жить человек».

Он уже плакал, не таясь, положив книгу на колени, закрыв глаза. Она посмотрела на него с удивлением, даже с испугом, будто не узнавая, затем осторожно, с какой-то особой нежностью взяла в ладони его мокрое лицо и стала целовать лоб, глаза, щеки. Он сопротивлялся, отворачивался, ему было невыносимо стыдно. Хотелось встать, убежать вглубь сада, спрятаться, раствориться, исчезнуть. Он плакал о том, как пронзительно верно написан рассказ, о том, что старый композитор сдержал обещание, что к тому времени его уже не было в живых, и Дагни не могла поблагодарить его. И о том, что у его любимой женщины такие же зеленые, лучистые глаза и светлые волосы и что до сих пор он не принял важного решения и не назвал ее женой, потому что не может жить без своих сыновей и по этой причине не оставляет семью. И еще о том, что его жена уже давно обо всем догадывается, но не упрекает, не ставит его перед выбором. И что сейчас ему стыдно открыть глаза и посмотреть на ту, которая рядом с ним.

В ее взгляде больше не было удивления, и тем более осуждения. Перед ней был другой человек, в котором она не подозревала такой отзывчивой и чувствительной сентиментальности. Привычный образ целеустремленного, сильного, склонного к самоиронии мужчины открылся с другой, неожиданной стороны, и это одновременно смущало и восхищало ее. И она про себя благодарила того кудесника слова, волшебного мастера, который вызвал такие чувства у крепкого, закаленного, знавшего жизнь человека, дав ей счастье утешать, и вытирать его слезы.

…Часто они гуляли в саду допоздна. В тусклом свете густеющих сумерек, в  графической строгости вечернего ландшафта, глубокой грусти угасающего дня с почти осязаемой рельефностью обострялась и ощутимо выступала противоречивость его положения, во всей своей незавершенной наглядности, и сердце сжималось от жалости и любви к этой преданной женщине, столько лет ожидающей его решительного шага.

…Ветер стихал. Снежные хлопья, успокаиваясь, обретали прежнюю уверенность легкой грации и неторопливого достоинства. Он привел мысли в порядок, и строки сами вписались в заданный ритм спокойного снега:

Как красиво ложится снег

В мягких сумерек синеву,

Замедляется времени бег,

Я вдали от тебя грущу.

В этой грусти твое тепло,

Глаз любимых лучится свет,

Улыбнись, посмотри в окно –

Как красиво ложится снег.

Он взял телефон и стал набирать, торопливо, путаясь, сбиваясь, игнорируя знаки препинания, боясь растерять слова. Через пару минут дисплей вспыхнул ответным теплом: «Ты гений! Ты поэт! Я всегда это знала. И это – мне! Обожаю тебя!»

Он улыбнулся, радуясь за нее, за себя, за этот снегопад, за свое одиночество в этой тишине и за то, что завтра их день, и они встретятся. Он долго стоял у окна. Ветер утих, снег падал мягко и ровно.

Автор: Сергей Шафаренко

Поделиться с друзьями:

Добавить комментарий