Александр Архангельский: «Я не готов разменивать жизнь на чистопородную прагматику»

Телеведущий, журналист, писатель, преподаватель, литературный критик. Все это об одном человеке – Александре Архангельском. Его передача «Тем временем» – одно из лучших интеллектуальных ток-шоу, а каждая книга – событие в литературе. В эксклюзивном интервью «Женскому журналу» он рассказал о новой книге, посвященной котам, влиянии социальных сетей, духовном опыте и личной жизни, которую не стоит выставлять напоказ.

«Я иду по грани между правдой и домыслом»

– Вы даете много интервью на самые разные темы – от литературы и политики до домашних питомцев, но ничего не рассказываете о своей семье. Нетипично для публичного человека.

– Во-первых, не все должно быть на продажу и для публики, что-то нужно оставлять только для себя и близких. Во-вторых, у моих детей своя автономная жизнь. Почему они, собственно говоря, должны расплачиваться за то, что я вылез под лучи софитов? В данном случае я думаю о том, что приятно им, а не моей аудитории. Только в литературе я могу переступать эту черту, затрагивая личное. Одна из моих книг посвящена старшему сыну, она так и называется «1962. Послание к Тимофею».

А помимо книг… К счастью, я не являюсь звездой в западном смысле слова. Могу ездить в метро и спокойно сидеть в непафосном ресторане, а объектом внимания становлюсь только в музеях, на выставках и литературных мероприятиях, где бывает мой зритель. У меня нет такой обязанности – предъявлять публике свою частную жизнь. Я не являюсь политиком, то есть человеком, которого нужно просвечивать, проверять на прочность. Политик может прятать свою частную жизнь, но журналисты обязаны пробиваться через все заслоны и рассказывать, что ж у него там за семью печатями, потому что от этого зависит, как он себя реализует и что от этого будет нам. А какая разница моим зрителям и читателям, что я прячу в своей личной жизни? Что изменится от того, что они прочтут или увидят? Ничего. Поэтому я считаю, что никому плохого не делаю, и всем советую поступать так же.

– Но в книге «1962 » есть о семье и матери…

– Я же говорю: это другое – слова, образы. В этой книге я иду по грани между правдой и домыслом. В книге и то, что было, и чего не было, и что могло быть. Это все-таки вымышленная вещь, она ближе к реальности, чем полагается в художественном тексте, но гораздо дальше, чем в мемуарах. Кроме того, когда книжка выходила, мама все равно ее не могла прочесть, так как в последние годы уже была не в том состоянии. Она осознавала сам факт выхода книги, ей было приятно, что в ней написано про нее и внука, но она не могла этого прочесть. Я не стал бы публиковать «1962», если бы это затрагивало маму, задевало ее. Потому что эмоция гораздо сильнее, чем мысль, – живет дольше и глубже. Это, кстати, проблема писателей, которые почему-то хотят быть интеллектуалами, хотя обладают гораздо более важным даром – чувствовать глубину жизни. И не ценят этого. Мне кажется, литература, основанная на жизни, очень важна. А в интервью я бы не стал говорить о личном. Зачем?arhang2

«Раньше приходилось подслушивать, а теперь можно и подглядывать»

– Сегодня не только публичные личности афишируют свою личную жизнь, но и простые люди, которые выставляют в соцсетях все ее подробности, фотографии, откровенные истории о детях, мужьях, родителях, друзьях и себе. Что вы об этом думаете?

– Мне как литератору это очень удобно. Раньше приходилось все время подслушивать, а теперь можно и подглядывать. Говорят, были реальные случаи, когда воры «чекинились» в местах, где крали, и таким образом попадались полиции. Но я боюсь, все мы «чекинимся» там, где не следует. Думаю, что на самом деле публикации в соцсетях – это зачастую неосознанное желание людей смоделировать свою жизнь, придумать ее, компенсировать неудачу в реальности. Это не отражение жизни, а ее конструкция, сделанная по закону массового искусства. Им что-то так не нравится в себе, окружающих и устройстве своей жизни, что они создают образ. Можно ли сказать, что это похоже на то, как действует писатель или художник? Да, похоже. Они тоже настолько недовольны собой и миром, что начинают сочинять. Но это, конечно, другой уровень. Есть рафинированное масло, есть неочищенное, а есть ошметки. Литература – это нерафинированное масло, рафинированное – это «глянец». А отжатая забродившая масса, жмых – самопрезентация в Сети.

По количеству фотографий в бикини можно немало рассказать о девушке: какова ее судьба, счастлива ли она в браке или надеется ли на новые встречи с любимым. Конечно, люди обнажают себя, не думая об этом. Выдают себя с головой. Они пытаются показать, как у них все хорошо, а на самом деле демонстрируют, как все плохо. И их очень жаль.

– А вообще, Интернет оставляет место для литературы или вытесняет ее? Может, читатели книгам предпочитают соцсети с их байками и зарисовками?

– Социальные сети влияют на литературу, как и все в нашей жизни. Мысль движется короткими перебежками, тексты теряют в объеме, сюжет дробится на короткие отрезки. Мы знаем, что, к примеру, в фильмах для подростков эпизод не должен длиться больше семи минут. Этого достаточно, чтобы была рассказана мини-новелла, ее сменила следующая, потом еще одна: зритель не помнит имен и деталей. С другой стороны, произошло сгущение мысли; жанр миниатюры не терпит рассусоливания, а это хорошо.

Кроме того, есть еще и законы «большого времени» культуры. Во времена Толстого и Достоевского роман разросся до вселенских масштабов, он, как воронка, засасывал все – любые темы, жанры. И вдруг в одну секунду все закончилось – пришли Чехов, Бунин, Куприн, ранний Горький, другие крупные писатели малой формы. Может быть, и сейчас дело не только в сетях, но и в накопившейся усталости от километров пленки, страниц, многочасового действа в стиле Петера Штайна и Някрошюса. Не знаю, увидим. В культуре ведь нельзя выносить окончательный приговор. Только тебе показалось, что явление себя исчерпало, – а оно, глянь, возродилось. Я помню девяностые годы: все хорошее кино шло в кинотеатрах, олицетворением примитива был сериал. Что сегодня в кинотеатрах? Сплошной «Трансформер» за редким исключением. А где длинная, сложная история с социальными проблемами, с маленьким человеком, с обществом, которое виновато перед ним, и человеком, который виноват перед обществом, с подсознанием, которое виновато перед всеми? В сериалах.

Поэтому рано хоронить большую форму, равно как бесполезно отрицать малую. Можно сказать: «Ну и что? Да, сегодня спрос на «крохотки», а я хочу писать большое, независимо от того, будут это читать или нет». И все.arhang3

«Работа мешает литературе, литература – работе»

– Вы телеведущий, преподаватель, лектор, литературный критик, журналист, писатель. Как вам удается все это совмещать?

– Никак. Это все в ущерб.

– В ущерб чему?

– Все в ущерб всему. Работа мешает литературе, литература – работе. Конечно, если бы я хотел сосредоточиться только на телевидении, не считаясь с собственными замыслами, то наверняка был бы более успешным. С прагматической точки зрения. Но зачем? Это моя жизнь, и я не готов разменивать ее на чистопородную прагматику. Нет, я не против буржуазности и того, чтобы человек жил в достатке, особенно если у него это получается без насилия над собой и сделок с совестью. Но никто из нас не унесет с собой в могилу все заработанное и накупленное. Никто в последний час не будет думать о славе или вспоминать, сколько денег осталось на счете. Умирая, мы будем вспоминать яркие, глубокие, важные моменты жизни. И трагические, и радостные.

«В христианстве собрались воедино все частичные ответы»

– Вы давно верующий человек?

– Я рос в неверующей семье, хотя мой прадед был настоятелем собора в Ельце. С восьмого класса я начал размышлять о том, как устроен мир, и задавал близким вопросы, ответы на которые сводились к тому, что мы – навоз для будущих поколений, а те – для будущих, и так без конца. Навозом быть я как-то не хотел. Потом, как и все мое поколение, я прошел через восточные поиски, через Йога Рамачараку, через карты таро и прочее. Это было уже поинтереснее, чем навоз, но все равно меня не устраивало. Мне было мало.

Кто-то сказал: христианство – это религия скоропостижного спасения. И в христианстве как-то собрались воедино все частичные ответы, которые я находил в других религиях. Сейчас вы спросите про социальный опыт. Да, мой социальный церковный опыт не совпал с моим мистическим опытом. Они разошлись. Но мистический важнее. Поэтому я понимаю людей, которые сейчас, видя социальную, внешнюю церковь, говорят: разве так можно? Но я вижу иную церковь, с другой стороны забора. Вопрос: почему забор? Ответ: не знаю. Это ужасно? Да. Но по ту сторону забора есть жизнь.

– Сегодня модно ездить в паломничество по монастырям, общаться со старцами, советоваться с духовниками…

– Каждый выбирает для себя хомут по шее. Лично я считаю, что человек должен отвечать за свою судьбу. Духовник – это важно, это советчик, который знает про тебя больше, чем кто-то другой. Но все равно решение ты принимаешь сам. Что же до пророчеств, которых так ждут от старцев… Я не хочу знать судьбу, не хочу, чтобы кто-то открывал мое будущее. И не потому, что не верю, – для меня это излишне. Знаете, это не вопрос веры и неверия, а просто излишество, баловство. Вот и все. Не спорю, можно предвидеть будущее. В конце концов, любой из нас хотя бы несколько раз в жизни да предвидел свое будущее. Интуиция это либо чудо, видение – это вопрос сто двадцать пятый. Но такое было практически у каждого человека. Наверное, кто-то другой может и чужое будущее провидеть. Вопрос: зачем мне это нужно? Чтобы я успел измениться, пока не настал конец земной жизни? А то я не знаю, что умру! Знаю. И все равно не меняюсь. Поэтому и не изменюсь, если духовник скажет то-то и то-то. Да, как все люди, я сделаю несколько шагов в другую сторону, потом повинюсь и вернусь обратно. Либо не вернусь. Но не потому, что меня кто-то напугает или, наоборот, обрадует видением, а потому что силы воли хватит и Господь управит. Поэтому вся эта культура паломничества мне не близка. Может быть, зря? Ну не знаю.arhang4

«Писатели, которых мы воспринимаем как детских, не знали, что они детские»

– Буквально на днях в издательстве «РИПОЛ классик» вышла ваша книга «Правило муравчика». Политическая сказка, притча с котиками в главной роли – довольно необычная, неожиданная. Как вообще появилась такая идея?

– Вы же сами понимаете, что идеи появляются не потому, что вас что-то донимает или вы обязаны что-то важное сказать. Они просто появляются, а уже потом вы этому подыскиваете объяснение. Книга придумывалась, придумывалась, придумывалась – и я ее написал. По моим меркам – быстро, за год. А уж потом я стал читать о политических животных в литературе – как с этим обстояло дело у других?

Кстати, в этом году я наконец-то понял, как, возможно, зародился «Крокодил» Чуковского и кто его прототип. В 1916 году Корней Иванович, который, кстати, был сторонником старой власти, вместе с делегацией Государственной Думы (в составе делегации был и Набоков-старший) ездил в Лондон и посещал Британский музей. А там при входе, справа, огромная мумия крокодила. Но это так, в сторону. «Крокодил» – это ведь тоже не невинное произведение. Действие происходит, видимо, между февралем и октябрем 1917-го, потому что, с одной стороны, есть полицейские, а с другой – обращение «гражданин», а восстание зверей останавливает Ваня Васильчиков, с аристократической фамилией и деревянной сабелькой.

– То есть в любой сказке, если хорошо поискать, можно найти политический подтекст?

– Если это хорошая сказка – почти всегда. Политический слой в ней либо обнажен, как в «Трех толстяках» Олеши, либо зашифрован, как у Чуковского, либо убран под спуд, как у Лазаря Лагина. Можно взять для примера «Сказку о рыбаке и рыбке» Пушкина. Вы же понимаете, что, с одной стороны, это детская сказка, а с другой – взрослая. И она не про жадность, а про власть. Потому что все начинается с власти над материальным миром, над корытом. Продолжается властью над историей (на что редко обращают внимания – а ведь Старуха желает быть не просто дворянкой, а дворянкой столбовою, то есть задним числом хочет переписать бархатную книгу, переписать историю). Дальше идет власть как таковая, царская. Следом у Пушкина была глава о Старухе – Папе Римской, то есть о власти сакральной. Потом Старуха захотела занять место Бога. Если мы все эти слои уберем, то получим ответ на то, как пишется сказка. Вообще, писатели, которых мы воспринимаем как детских, не знали, что они детские.

– То есть «Правило муравчика» – это сказка для взрослых, которую можно читать детям?

– Да, на детях сказка проверена. Но нужно понимать, что ребенок не воспринимает часть слоев, которые видит взрослый. Как будто их нет. Это особенности детского восприятия. Именно поэтому «Крокодила» мы читаем в детстве, а потом – по-новому, уже будучи взрослыми. И прочитываем подтексты, которые прежде от нас были скрыты.

– Думаю, что никто не скажет о книге лучше, чем автор. Сделайте маленькую рецензию на «Правило муравчика».

– Как не процитировать (посмеиваясь над собой) Льва Толстого про Анну Каренину: «Если же бы я хотел сказать словами все то, что имел в виду выразить романом, то я должен бы был написать роман тот самый, который я написал, сначала». Я, конечно, отвечу, но этот ответ будет очень плоским. Как всякий ответ на вопрос, что автор хотел сказать своим произведением. Я хотел рассказать о том, что единоличная власть всегда опасна, а коллективная безответственность еще опаснее. Что людей сажать в тюрьмы нехорошо, а оставлять котиков без присмотра несправедливо. Но это же глупо звучит, правда? Хотел написать про кота Мурчавеса, про его оппонента Мокроусова и про то, что без Бога наши проблемы никогда не решатся. Вот и написал.

Автор Елизавета ЗОРИНА

Поделиться с друзьями:

Добавить комментарий